Nmexpertiza.ru

НМ Экспертиза
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Нижегородский откос бориса пильняка

Нижегородский откос бориса пильняка

Андроникашвили-Пильняк К.Б. «Детские годы. оставляют на всю жизнь отпечатки. » // Литературное обозрение. М., 1996. № 5/6. С. 117-118.

Борис Андреевич Вогау (псевдоним Пильняк появился в 1915 году) родился 12 октября 1894 года в городе Можайске Московской губернии. Отец писателя — Андрей Иванович Вогау — происходил из немцев-колонистов Поволжья, переселившихся в Россию в 60-х годах XVIII века, при Екатерине II , во время Семилетней войны. Мать русская — Ольга Ивановна Савинова — родилась в семье саратовского купца. Родители Бориса Андреевича в молодости были близки к народникам, Ольга Ивановна была даже невестой эсера Виктора Чернова. Тяготение к народу, которое рассматривалось как возможность очищения, уменьшения своего нравственного долга перед крестьянами, осталось у них на всю жизнь. «Андрей Иванович окончил Дерптский ветеринарный институт, был оставлен при институте, но ушел в земскую работу, в 5-м году скрывался от полиции и погромщиков», — вспоминал о нем Б.Пильняк [1] . Андрей Иванович Вогау в качестве земского врача работал в Можайске, где и родился Борис, далее полтора года — в Верейском, с 1906-го — в Богородском, с 1911 года — в Коломне и оставался там до 1917 года.

Саратов, откуда родом отец и мать писателя, постоянно присутствовал в жизни Б.Пильняка: он собирается туда, или только приехал, там написаны «Наследники» (1919) [2] , «Дело Смерти» (июнь 1927) [3] , а в рассказе «Старый дом» (1924) [4] описано детство писателя в доме саратовской бабушки. Соляные откупа, принадлежавшие ей, фигурируют в принесшем ему известность первом романе «Голый год» и подразумеваются в заголовке последнего романа «Соляной амбар».

Образы родителей проходят через все творчество Б.Пильняка. В романе «Соляной амбар» родители писателя и он сам представлены как семья доктора Криворотова, напоминающего отца писателя А.И. Вогау — выходца из разночинной интеллигенции, с твердыми правилами чести и незапятнанной репута­цией. Герой романа «Соляной амбар», Андрей, скажет о своем отце: «. он говорит и думает так, как подсказывает ему совесть, но, когда он делает то, что вытекает из его рассуждений по совести, это получается обязательно не так, как у всех, и обязательно очень тяжело, для него в первую очередь. Папа, так же как и я, в лесу, громадном темном лесу ходит с завязанными глазами. » [5] .

Борис Вогау нежно относился к родителям. Судя по письмам, которые он писал из Нижнего Новгорода в 18-летнем возрасте, воспринимал их как близких по духу друзей, рассказывал о приятелях и сердечных увлечениях. Рассказ «Святое-святых» [6] , написанный летом 1913 года на основе впечатлений от последнего года обучения в Нижнем Новгороде, построен как обращение героя к матери, с которой он делится своими сокровенными переживаниями. Коллизия отца и сына в романе «Соляной амбар» так же стала художественным отображением реальных отношений взрослеющего Б.Вогау с отцом. Подтверждением тому являются вставки в роман ранних материалов юного писателя, когда его творчество носило очень личный характер. Гордый и принципиальный отец описан в рассказах «Земское дело» [7] и «Заштат» [8] , образующих как бы миниатюрную дилогию. Непоколебимость в своих убеждениях героя этих рассказов приводит его к одиночеству среди чуждых ему людей.

«Ольга Ивановна была сдержаннее, — вспоминают сестры Богдановы, у которых семья Вогау снимала комнаты в Богородске (ныне Ногинск). — Она была всегда чем-то занята. По утрам она занималась переводами, кажется с немецкого. Рукодельничала, а когда Боря и Нина начали заниматься музыкой, она тоже с ними проходила всякие гаммы и упражнения. На зимних праздниках устраивали елку с живыми картинами, которые освещались бенгальским огнем. »

Борис Вогау рос живым и непосредственным мальчиком, со своими фантазиями и детскими открытиями.

С дворовыми проказами. Истории из гимназической жизни первого года обучения юного Вогау — об игре в перья, о наказаниях, когда лишали обеда, об уличных снежных боях — были описаны в ранних рассказах «Случай», «Бориска», «Вагашка» [9] , а также в позднейших — «Поокский рассказ» [10] , «Нижегородский откос» [11] , «Старый дом», в романе «Соляной амбар» и др.

«Детство протекло в этих городках Московской губернии, в частных поездках отца по уезду, — в Саратове и у бабушки-немки в Самарских степях, — вспоминает Борис Пильняк в одной из автобиографий. — С самого раннего детства мать мне очень много читала, лет шести знал наизусть «Руслана и Людмилу», считал себя Русланом и дрался с Верой, когда она меня называла Фарлафом, — очень любил Остапа из «Тараса Бульбы» — и тоже дрался, когда отожествляли меня с Андреем, — тогда же и влюбился впервые (что и давало повод считать меня Андреем, — влюбился в дочь аптекаря Маргариту Шиллер, ныне покончившую жизнь самоубийством). И страдал тогда двумя неприятными в общежитии вещами — страшным врательством (врал ради вранья, и о том, что в подвале у нас живут фальшивомонетчики, а на улице на меня напал волк, когда я ходил к Ваське Шишкину или Гудкову — тоже Ваське) и тем, что все минуты, когда оставался один, разговаривал сам с собой (это у меня оставалось лет до 13, сочинял вслух всяческие небылицы)».

О Маргарите Шиллер Б.Пильняк вспоминал не раз. В записной книжке 14 января 1917 года, с пометкой о возможном создании рассказа о ней и ее семье, он описывает эту историю первой любви: «Мальчиком лет 7-8 я был влюблен в дочь аптекаря — Маргариту Шиллер. Моя влюбленность выявлялась в том, что при ней я, как черт гонял по катку и, без слов вырывая у нее коньки, надевал ей их.

Потом она уехала из Можайска с семьей в Вязьму — навсегда, и тогда Маня Румянцева передала мне от нее записку, всю заклеенную и перезаклеенную гуммиарабиком. Этой запиской (я не был знаком) Маргарита со мной нежно прощалась.

Я недавно услыхал, что Маргарита отравилась, случайно, неожиданно услыхал».

Свой замысел он осуществил спустя тридцать лет, описав семью аптекаря Шиллера в романе «Соляной амбар».

«Книги — это одно прекрасное от моего детства, — вспоминал Б.Пильняк, — и другое — улица, Васьки, Мишки, соседские огороды и сады, проекты гор среди июля, на которых будем кататься, когда выпа­дет снег — и твердое требование снега к завтрашнему утру, и птицеловство, и купание, и собирательство грибов, и стенка на стенку (я с Чертановскими мальчишками, мы — казаки бьем городских японцев, — а в пятый год — мы эсеры, но все равно бьем, как и в дни нашего казачества). — Первоначальное образование получил дома и в подготовительной школе В.П. Косолаповой в Саратове на Б.Кострижной улице. »

Борис Вогау трижды менял место учебы. Начинал учебу в Саратовской гимназии, после года учебы перешел в Богородское училище, а последний класс закончил в реальном училище в Нижнем Новгороде. «Тот, прежний ученик Келлер, был трудным ребенком, — не случайно он перебирался из Саратова в Богородск, из Богородска в Нижний, — и случайным в его судьбе было лишь то, что он окончил школу. Тогда нельзя было утверждать, что из Келлера выйдет писатель Арбеков, но мальчик с самых ранних лет готовил себя к писательству, — и именно это было наитягчайшим обстоятельством для тогдашней школы», — вспоминает писатель в романе «Созревание плодов» [12] , в котором он фигурирует как Келлер.

[1] Из автобиографии Б.А. Пильняка.

[2] Рассказ «Наследники» впервые опубликован в журнале «Рабочий мир» (1919. № 7-9) под названием «Окопная жизнь».

Нижегородский откос бориса пильняка

Борис Андреевич Пильняк

Собрание сочинений в шести томах

Том 4. Волга впадает в Каспийское море

Und mein Stamm sind jene Asra,

Welche sterben, wenn sie lieben.

Посвящается О. С. Щербиновской

Обстоятельство первое.

«Второй закон, о полезном действии энергии, будет для настоящих целей с достаточной ясностью установлен, если мы скажем, что одно и то же количество энергии может быть использовано только один раз. Для получения полезной работы из какого-либо источника энергии, покоя или потенциальной, необходимо превратить ее в новые формы, в энергию кинетическую, энергию движения» (Фредерик Содди).

Обстоятельство второе.

– – это было в городе Москве, возникнув в первый год революции. Профессор истории и истории искусств, Александр Васильевич Чаадаев, в бытность свою в Египте купил там мумию одной из жен фараона, имя которой выветрилось песками истории, не случайно для повести. Прах женщины, три тысячи лет тому назад царствовавшей, – быть может, прекрасной, – представлял собою ныне женский костяк, обтянутый совершенно высохшей кожей темно-коричневого цвета. Прах, забальзамированный мастиками, весил много больше, чем живой человек. Тело было обтянуто испепеленными тканями. Волосы женщины были залакированы и зачесаны на прямой пробор, с косами на ушах, – но волосы были не черны, как предполагалось бы, но желты, как рожь, как приречный песок, волосы, выветренные тысячелетьями. Глазницы мумии были мертво закрыты. На губах мумии умерла и зажила в смерти непонятная, тревожная и – бывает так – обессиливающая улыбка, пронесенная мумией через тысячелетья.

Читать еще:  Как красиво отделать угол откоса

В сущности, неправильно сказать – тело мумии, ибо тела не было, тела, превратившегося в коричневый ремень, тяжелый, как известняки. Эта женщина была роста выше среднерослого славянского мужчины, широкоплеча, бестаза. У нее были прекрасные губы, руки и ступни ног, и прекрасны были ногти на руках и ногах.

Через Александрию, Яффу, Афины, Византию – путями древностей – профессор Александр Васильевич Чаадаев привез мумию в Скифию и провез ее в Москву, в вотскославянскую столицу отъезжего поля Евразии. У профессора были: кафедра в университете, бюджет, квартира, жена, теща, ребенок и нянька у ребенка. Мумия стала в кабинете профессора, за письменным столом, между диваном и книжным шкафом, против профессорского рабочего кресла. Профессор чинил свою жизнь в хорошем здоровье.

Пришла великая русская революция, величествовал первый ее марш восхождения, – в профессоровых понятиях – героика героизма, холода и голода. Профессор двинулся в революционные вечности – железной печуркой, картошкой и тем, что он с домочадцами – кабинет, столовую, спальню, детскую – все сдвинул на кухню, в темноту и тепло. Мумия осталась в глетчерном кабинете. И странными судьбами тогда – в геологии и Гофмане русской революции – мумия: ожила! – Нянька профессорской дочери, подлинная скифка, которая вообще с первых дней возникновения мумии, убедившись окончательно, что мумия не есть мощи, твердую враждебность имела к мертвецу, – так вот нянька – первая – заявила, что мумия стала: – пахнуть. Затем нянька сказала, – что мумия: светится. Потом нянька сказала, что мумия: – гудит.

Профессор возмущался и доказывал.

Но за нянькой теща, а потом жена – утвердили, что поистине – пахнет мумия: и поистине чуть заметный, сладковатый, бередливый появился в кабинете запах разложения. За нянькой теща и жена утвердили, что мумия – светится: и поистине ночами во мраке спущенных штор чуть заметным, прозрачным, фосфорическим светом начинало светиться лицо мумии, – и тогда, в тишине революционных ночей и замерзших домов, было слышно, было едва слышно, как гудит мумия – так же, как гудят морские раковины. Профессор – варварски! – раздел мумию, чтобы обследовать: вновь, спустя три тысячи лет, предстали предчеловеческие глаза женские тайны фараонши, – и в тот же миг рассыпались пеплом и прахом ткани одежд мумии. Профессор ничего не нашел, установив гудение мумии в том, что от сырости выпала мастика из ушей мумии и гудит пустая черепная коробка. Но женщины – в последовательности няньки, тещи и жены – потребовали, ультиматировали, что – или они, или мумия. Женщины с мумией жить не желали, категорически.

Профессор: продал обнаженную мумию коллеге, пожелав за нее золотыми монетами триста пятьдесят рублей; коллега взял мумию и авансом уплатил семь золотых десятирублевок. И через месяц коллега пришел к профессору объясняться; коллега сказал, что культурная ценность мумии ему ясна, но мумия пахнет разложением, в семье некультурность, и он, коллега, просит профессора взять обратно мумию, пусть даже без возврата семидесяти золотых рублей.

Профессор не отдал мумии музею.

Революция прошла ледниковый московский марш, вышед в эпоху уплотнений, поистине – эпоху жизни русских городов, породивших уже не достоевщину, но нечто более страшное, что разбирается клинической психопатологией. Мумия в Москве имела длинную историю. Все годы революции обнаженная трехтысячелетняя женщина, бывшая царица, ходила по рукам в Москве, из дома в дом, нигде не оставаясь больше двух недель. Через каждые две недели в комнате, где жила мумия, начинало пахнуть мертвецом, и ночами мумия светилась бередливым фосфорическим светом. Люди знали, что мумия тлеет и светится. Смельчаки брали ее, чтобы жить около тлеющих тысячелетий; тлен сильнее смелости: через две недели, по стандарту, смельчаки обессиливали бороться с тленом. В иных местах в жизнь мумии вмешивались соседи иль домкомы, объясняя, что: – или мумии, как мертвецы, суть предрассудок, в действительности являющийся просто мертвецом, место которому на Ваганькове, а ежели предрассудок мумии необходим, то требуется от милиции удостоверение на право проживания и занятия площади, ибо – хоть мумия и мощи, но все же человек; однажды тень мумии возникла в милиционном отделении и погибла там в отделе записей актов гражданского состояния.

Профессор Александр Васильевич Чаадаев никакого отношения к повести не имеет. – Все годы великой русской революции в Москве жили: люди, страдания, радости, победы, отступления, любви и – мумия, трехтысячелетняя, обнаженная, коричневая, как иссохший ремень, бездомная, безордерная, – та, которая тысячелетья пронесла непонятную, прекрасную и лягушечью одновременно обессиливающую улыбку.

Обстоятельство третье.

– – это было в дни гражданской войны, на Кубани. Это было с Иваном Петровичем Москвою, зырянином по национальности, героем повести.

Был зной лета и был тиф.

Пятеро они ушли с поля боя: два живых боевых товарища, два мертвеца и он, Москва, третий живой. Трое живых горячествовали тифом. Они ушли от шрапнелей, унося двоих раненых боевых товарищей. В бреду они не заметили или запамятовали, что эти два боевых товарища умерли. Они несли мертвецов. Иногда в бреду командир Москва командовал:

– Ротаа, ложись! – ро-ота, плии!

Живые клали мертвецов на землю, совали в их руки винтовки. Живые стреляли в пустую степь.

На бивуаках мертвецы несли караул. Живые в бреду не замечали, не заметили, что в июльском зное за эту неделю мертвецы совершенно изгнили, у одного отвалилась челюсть, у другого вывалились кишки.

Живые кормили мертвецов, насовывая им во рты своими ложками пшенную кашу.

Отступая, живые принесли мертвецов в разграбленную больницу. В степной больнице не было ни одного человека, все разбежались, и только в доме врача лежала женщина в отчаяннейшем бреду тифа. Ночью в бреду командир Москва пошел к этой тифозной, чтобы взять ее как женщину. Это было в первый и последний раз в жизни Ивана Москвы, когда отдавалась ему женщина: он не мог сравнивать и не знал, что никогда женщины не встречают такою страстью, такими поцелуями и таким отданьем, возникшими в бреду, как было той бредовой ночью.

Старый нижний новгород нижегородский откос (верхне-волжская набережная)

Сочинение на тему:

СТАРЫЙ НИЖНИЙ НОВГОРОД

НИЖЕГОРОДСКИЙ ОТКОС (ВЕРХНЕ-ВОЛЖСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ)

конец 1890-х г. , фото Максима Дмитриева

Выполнила: ученица 5 «б» класса

средней школы № 30

В Нижнем… есть такое местечко: бульвар на высоком берегу, а внизу река… кругом простор русский, ни с чем не сравнимый…. Так и вижу эту картину, даже запах речной чувствую. И никакие Парижи и Лондоны мне этот уголок не заменят…

И под этими словами могли бы подписаться многие знаменитые люди, что в разное время гуляли по Нижегородскому откосу: Антон Чехов и Александр Дюма, Владимир Короленко и Анри Барбюс, Тарас Шевченко и Максим Горький, Теодор Драйзер и Мельников- Печерский… Это только писатели, а сколько их еще – художников, музыкантов, ученых, общественных деятелей, путешественников, восхищавшихся удивительной красотой Нижегородского откоса!

До создания Верхне-Волжской набережной первой улицей от реки была Жуковская (ныне Минина). В обрывы Дятловых гор спускались огороды с баньками. На отдельных террасках располагались рубленые дома Панской слободы, Петропавловская и Пятницкая каменные церкви.

Решающую роль в благоустройстве Волжского откоса сыграл император Николай I: он распорядился застраивать его каменными домами фасадами к Волге и разбить вдоль него сад (прежде на откос выходили зады усадеб, сюда сливали нечистоты). Благоустроенный бульвар должен был соединить начало спусков Казанского и Георгиевского съездов. По склону предполагалось разбить общественный сад. Создавалось обращенное к Волге «парадное лицо» Н. Новгорода. Подрезанные склоны не только ровно одерновывались, но и обсаживались деревьями и кустарниками.

Читать еще:  Как сделать откосы между комнатами

Проект был утвержден в 1835 г. Устройством набережной вместе со съездами руководил инженер — капитан А. И. Поднозов, в распоряжении которого находилось 844 наемных рабочих. В 1836 г. набережная была определена в границах, в 1839 г. выровнена, подсыпана, выстлана булыжником, ограждена по линии обрыва.

С 40-х годов XIX века Откос и Набережная стали весьма модными для прогулок («променадов») людей всех сословий. Здесь начали проводить большие гуляния. Особенный размах они приобрели в 1850 году, когда наш город встречал цесаревичей Николая и Михаила Николаевичей. Гремели духовые оркестры, была устроена необычайная иллюминация…. Любимым местом отдыха Верхне-Волжская набережная была и в советское время.

Пройдемся же и мы по современной набережной, где каждый дом хранит свою историю….

В Доме архитектора (Верхне-Волжская набережная, дом 2) с 1974 года располагается Нижегородская организация Союза архитекторов России, проводятся градостроительные советы, организуются выставки. Прежде в этом доме жил архитектор П.А. Овсянников.

Следующий дом № 3 по Верхне-Волжской набережной – особняк Д.В. Сироткина. Братья Веснины (Леонид, Виктор и Александр, впоследствии знаменитые академики архитектуры) в 1913 году взялись за исполнение заказа на постройку особняка для Д.В.Сироткина. В 1916 году дом был построен».

Двухэтажный особняк с четырехколонным портиком, антресолями и флигелем в духе русского классицизма стал украшением города. Сегодня в нем располагается отдел Нижегородского художественного музея. В специальном пристрое экспонируется знаменитая картина К.Маковского «Воззвание Минина».

Дом № 5- это первая в стране радиолаборатория, которая была открыта в Нижнем Новгороде в 1918 году. Сначала здесь была контора пароходного общества «Меркурий», с 1860 года — общежитие семинаристов. Радиолаборатория была организована по инициативе В.И. Ленина в бывшем общежитии семинарии. Её возглавлял ученый и революционер М.А. Бонч-Бруевич.

Отсюда велась в 1920 году первая в советской стране радиопередача. Открытие лаборатории изменило жизнь дома: в нем разместились лаборатории и мастерские, лекционный зал, кабинеты, библиотека. В 1950-е г.г. здание было надстроено и приобрело современный вид. Ныне здесь Нижегородский топливно-энергетический комплекс, на первом этаже — Музей науки ННГУ, частью которого является музей Нижегородской радиолаборатории.

Дом С.М. Рукавишникова (Верхне-Волжская набережная, дом № 7)- великолепный дворец барочной архитектуры, украшенный богатой лепниной и эскизами художника М.О. Мекешина. Особняк был построен в 1877 году.

В 1918 году по инициативе сыновей С.М. Рукавишникова в особняке был открыт Художественно-краеведческий музей, который в 1959 году получил статус Государственного историко-архитектурного музея-заповедника. В 2010 году музей открылся после продолжительной реставрации, и мы с классом уже посетили этот поистине дом-дворец.

Возле гостиницы «Октябрьская» находится памятник выдающемуся летчику Петру Николаевичу Нестерову, установленный в 1987 году. Его авторы — московские скульпторы Иулиан Митрофанович и Александр Иулианович Рукавишниковы – из знаменитого нижегородского купеческого рода.

Следующий дом № 11 по Верхне-Волжской набережной. В 1914 году Ф.М. Каменский, предприниматель и общественный деятель, владелец судоремонтного завода, заказал проект своего нового особняка на Волжском откосе петербургскому архитектору Б.М. Коршунову, который учел эстетические вкусы хозяев и спроектировал дом в стиле неоклассицизма.

В советские времена в нем находился институт химии. В 1973 году при ремонте здания рабочие обнаружили в стене тайник, из которого извлекли великолепную коллекцию старинного фарфора. «Клад» наделал немало шума в городе и был передан в фонды Историко-краеведческого музея, где находится и поныне.

Самое модное и зовущее вперед слово 1930-х г.г. – «индустриализация». Новый институт так и назывался – Индустриальный, ныне Нижегородский государственный технический университет (дом № 13 по Верхне-Волжской набережной). Здание должно было воплотить как мощь и силу нового общества, так и масштабность замыслов его строителей.

Архитекторы Д.Н.Чечулин и И.Ф.Нейман учли все веяния конструктивизма: простые геометрические формы трехэтажных краснокирпичных зданий, широкие «лежачие» окна, минимальные украшения со стороны набережной — четыре колонны-пилястры и венчающие их скульптуры студентов с книгами и чертежами в руках.

Здание Мариинского института благородных девиц (дом № 16) было построено на Волжском откосе в 1858 году. Н.И. Храмцовский признавал, что «по архитектуре оно есть лучшее во всем городе». Главный трехэтажный корпус был обращен к Волге, а два двухэтажных флигеля образовали двор со стороны улицы Минина.

Во время Первой мировой войны здесь был госпиталь, а после революции сюда пришли учиться студенты. Ныне это учебный корпус Нижегородского государственного технического университета.

Наше путешествие подошло к концу… Мы прогулялись по Верхне-Волжской набережной, откуда широчайшим простором видны Ока и Волга, заволжские луга и леса. И какое-то особенное чувство охватило нас….

И вспомнились слова Бориса Пильняка, который в своём рассказе «Нижегородский откос» писал: «Откос в городе Нижнем Новгороде существует к тому, чтобы очищать и печалить человеческие существа и чтобы выкидывать людей в неосознанное, в непонятное…..У нижегородцев есть традиции – ходить на Откос, часами стоять на Откосе, смотреть в пространства, молчать, думать, печалить. Эти заволжские и волжские просторы и пространства выкидывают человеческие мысли в то нереальное, что так бередит всегда человечьи души – тоскою по пространствам, неизмеримостью просторов».

Пильняк

Как говорят герои Голого года Бориса Пильняка, «вся история России мужицкой — история сектантства». Революция изображена в романе суммой хаотических усилий множества разрозненных групп, и сектантская община играет среди них первостепенную роль[1773]. Пильняк не уточняет, каких именно сектантов он имеет в виду. Они ходят в белом, называют себя христианами, живут на хуторах, не запирают домов, имеют обряд общего целования, к Петербургу относятся как к «лишаю». Все мужчины у них «широкоплечи», все женщины — «красивы, здоровы и опрятны»[1774]. За исключением последних подробностей, вероятно преувеличенных, описание похоже на южнорусских хлыстов, молокан, ‘общих’. Сюжет этой части Голого года повторяет, с переменой гендера, сюжет Серебряного голубя[1775]. В своей страсти к народу, революционно настроенная героиня бросает интеллигентного партнера-анархиста ради лидера сектантской общины; то же самое сделал когда-то Дарьяльский ради своей красавицы. Вершину любовного треугольника с прежней устойчивостью занимает сектантский герой, Мудрый Человек из Народа. Посреди своего романа с сектантом героиня помогает ему обокрасть ее бывших друзей, анархистов; но те все равно обречены. Только археолог с немецкой фамилией, нашедший бумаги секты, понимает происходящее. Кажется, он разбирает в этих шифрованных текстах нечто вроде ‘русской идеи’. Но знание его больше никому не нужно; не достается оно и читателю.

Сектантские мотивы Голого года подверглись критике с самой вершины власти. Троцкий анализировал «двойственность» Голого года: с одной стороны, «сектанты, которым Петроград ни к чему»; с другой стороны, фабричные рабочие и большевики в кожаных куртках. Писатель пытается показать их союз, но наркому эта «полухлыстовская перспектива» совершенно чужда. «Россия полна противоречий», — знает Троцкий и все же вполне уверен; «большевизм — продукт городской культуры». С этим нужно согласиться, но с важной оговоркой: таков большевизм Троцкого. Несовместимость героев Голого года — сектанта Доната и большевика Архипова — ясна для Троцкого, но не для тех, кто, в глазах Троцкого, стоит за Пильняком:

если перетянет Донат, […] тогда конец революции и вместе с нею — России. Время рассечено на живую и мертвую половину, и надо выбирать живую. Не решается, колеблется в выборе Пильняк и для примирения приделывает большевику Архипову пугачевскую бороду. Но это уже бутафория. Мы Архипова видели: он бреется[1776].

Как мы хорошо знаем, брились далеко не все большевики; да и Пильняк не очень колебался в своем выборе. Его малоизвестная Повесть Петербургская [1922], проецируя ситуацию в исторический план, показывала Петра I антихристом. Голосами героев и автора Пильняк воспроизводит раскольничьи легенды и, в целом, придерживается старообрядческой версии русской истории. Дав ужасную, с пытками и оргиями, картину столичной жизни, автор заканчивал пасторальным хором девушек. «Оболокусь оболоками», — поют девушки в духе хлыстовских распевцев, воспринятых через Крученых; «Ой, ударь ты гремучий гром огнем-полымем» — погружаются они в языческие времена, но сразу возвращаются в русскую литературу: «Наша матушка, Мать-сыра-земля». Голос автора заканчивает назидательно: «Девушки пели тогда, чтоб пропеть два столетия, — девушки пели о семнадцатом годе»[1777]. Победа большевиков семнадцатого года есть победа старообрядцев семнадцатого века; у них общий враг — петровская Россия, и общая цель — рай на земле. В этой версии новая, народная литература вместе с новой, народной политикой вполне идентифицируются со старой, народной религией.

Читать еще:  Пробковое покрытие для откосов

В рассказе Пильняка Нижегородский откос, опубликованном в ленинградской Звезде в 1928, развертывается история столь же богатая литературными аллюзиями и еще более многозначительная.

Откос в городе Нижнем-Новгороде существует к тому, чтобы очищать и печалить человеческие существа и чтобы выкидывать людей в неосознанное и непонятное. […] город всеми своими традициями и бытами обрывается под Откос […] Оттуда широчайшим простором видны Ока и Волга, заволжские поемы, луга, заволжские — Мельникова-Печерского — леса[1778].

На этом фоне изображена типическая «семья русских интеллигентов»: отец, «покойный, аккуратный, чистоплотный инженер», читатель Русской мысли; мать с «той медленностью движений и слов, которая […] заставляет предполагать, что кровь у таких девушек голубая, как их глаза»; и их семнадцатилетний сын Дмитрий. «Должно быть, таким, как Дмитрий, был юноша-Блок, любимый поэт Дмитрия», — рассуждает автор. Приятель Дмитрия оказывается поклонником Ницше из семьи волжских купцов-раскольников. Весь материал сугубо литературен: и пейзаж, и герои — обо всем рассказывается через ссылки на любимых авторов. Но дальше сюжет развивается вполне неожиданно. Мать и сына связывает инцестуозная страсть. Деловитый отец рекомендует путь, хорошо знакомый русской прозе: нанять для сына молодую горничную. Но мать уступает страсти и отдается сыну. В этот момент происходит еще одно событие:

Над городом тогда сгинул Откос, потому что все стало Откосом […] Двадцать седьмого февраля в тот год, в те три метельных дня, пала Российская Империя: […] — мартом тогда в России возникла революция, ужас одним, счастье, огромное счастье другим. […] Блок, любимый поэт Дмитрия, написал тогда поэму «Двенадцать»[1779].

Рассказ несомненно основан на чтении Фрейда, и даже определенного его текста, По ту сторону принципа удовольствия; автор рассуждает о пробуждении у Дмитрия «инстинкта смерти» и «полового инстинкта». Но идея о связи инцеста с революцией принадлежит самому Пильняку. Инцест, как в античной трагедии, означает собой абсолютную катастрофу, крушение мирового порядка. Три ряда мотивов — литература, инцест и революция — все параллельны друг другу. Раскол, символизируемый Откосом и Мельниковым-Печерским, поглощает город в тот самый момент, когда мать вступает в связь с сыном, а в столице происходит революция. Одновременно мы читаем прозрачную аллегорию о Блоке, о его чувствах к матери и о происхождении его Двенадцати. И наконец, автор предлагает нам свое понимание амбивалентности истории, в котором сам вполне следует за Блоком: «огромнейшая человеческая радость бывает […] огромнейшим ужасом»; «Россия пошла в ужас и в счастье, в святое и мерзости». В этом смысл слов: «Над городом тогда сгинул Откос, потому что все стало Откосом». В двойном акте инцеста и революции раскольничья Россия исчезает навсегда, потому что заполняет собою все.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Нижегородский откос бориса пильняка

Поокский рассказ *

Впервые рассказ был опубликован в журнале «Новый мир» (1927. № 3). Вошел в восьмитомное Собрание сочинений (М.-Л.: Госиздат, 1929–1930), а также в сборник «Избранные рассказы» (М.: Гослитиздат, 1935) и др. В основу рассказа положена история жизни брата отца Пильняка – Владимира Ивановича Вогау, закончившего, также как и отец писателя, Дерптский ветеринарный институт, где он и познакомился со своей будущей женой Луизой, одной из основных героинь рассказа. Пильняк хорошо знал семейный уклад и отношения дяди и тети, так как жил у них некоторое время в 1912–1913 годах, когда заканчивал последний год обучения в гимназии в Нижнем Новгороде.

«В Нижнем я жил в доме Костакова, у Пушкинского садика, неподалеку от Марьиной рощи и монастырей. Домом правила тетка Луиза, в доме блестели полы, потолки, листья филодендронов, кончики башмаков, в доме недоумевала тишина, в доме пахло сосною. Нижний – не Германия, не бьют кирки к кофе, обеду, и ужину, – и все же только в эти часы дом оживал тремя людьми в столовой. Луиза шла первой, высокая, стройная, в белом, в сорок лет, как в восемнадцать, – и скатерти от нее были целомудренней. И дядя Владимир – был в желтых, американских ботинках », – вспоминает Пильняк (Пильняк Б. О Нижнем Новгороде. Воспоминания. // Н., – Новгород. Зори. 1923. Ms 1. С. 6–7).

Орудия производства *

Впервые появился в журнале «Красная нива» (1927. № 23) под названием «Орудие производства». Вошел в восьмитомное собрание сочинений (1929–1930), в сборник «Рассказы с Востока» (М: Огонек, 1927) и др.

Дело смерти *

Впервые появился в журнале «Новый мир» (1928. № 2). Вошел в восьмитомное Собрание сочинений (М.-Л.: Госиздат, 1929–1930), в прижизненный сборник «Рассказы» (Париж, 1933), неоднократно переиздавался впоследствии.

Верность *

Вышел одновременно в «Ленинградской правде» (25 декабря 1927 г.) и в альманахе «Писатели – Крыму» (М., 1928). Вошел в восьмитомное Собрание сочинений (М. –Л.: Госиздат, 1929–1930), а также в сборник «Избранные рассказы» (М.: Гослитиздат, 1935).

Нижегородский откос *

Впервые появился в 1928 году во втором номере журнала «Звезда» и был подобен взрыву. Больше этот рассказ не переиздавался, но тем не менее был полностью использован в романе «Соляной амбар». В рассказе, в описании гимназических будней главных героев, используются впечатления Пильняка о последнем гимназическом годе пребывания в Нижнем Новгороде, где он жил в семье немецкого дяди. Этот год более подробно описан в «Поокском рассказе» (1926).

«Неладную эволюцию совершает Б. Пильняк. О днях арцыбашевских и о гимназистах, гибнущих под бременем „половой проблемы“, повествует „Нижегородский откос“. Ницше и гимназист, выходящий ради „сверхчеловечества“ на разбой, Ницше и – невыразимые пильняковские размышления о том, что „огромнейшее человеческое счастье бывает иной раз мерзостью, мерзость бывает счастьем, и каждый человек, подобно эпохам, пьет по-своему свою чашу жизни“ – бесталанная „космическая“ пошлость во всей своей бульварной наготе тоже иногда попадает на страницы нашего толстого журнала», – писал В. Блюменфельд (Отражения литературы в журналах. Жизнь искусства. 1928. № 14. С. 5).

«„Нижегородский откос“ ему (Б. Пильняку – К. А.-П.) тоже, наверное кажется необычайно „острой штучкой“: как же, помилуйте, такая достойная интеллигентная мамаша, имеющая еще более достойного, тонкого, нервного, красивого юношу-сына, похожего на самого Блока, – и вдруг, знаете ли… можете себе представить… „Эдипов комплекс“! Мы не касаемся здесь очень уж безвкусной попытки Пильняка сблизить этот „образ“ с образом пролетарской революции: от этого пахнет некрофилией, гробокопательством, отвратительным в искусстве еще больше, чем в действительности. Но… какова „острота“? Ведь обывателю от такой остроты прямо нехорошо может сделаться! Пожалейте, Б. А. Пильняк, слишком уж беспощадно эпатируемого вами обывателя!» (Авербах Л. Литературный фельетон // На литературном посту. 1929. Кг 13. С. 27, 30–31).

Телеграфный смотритель *

Был опубликован в восьмитомном собрании сочинений писателя (М.-Л.: Госиздат, 1929–1930) и в сборнике «Рассказы» (Париж: Иллюстрированная Россия, 1933).

Немецкая история *

Впервые рассказ был опубликован в журнале «Новый мир» (1928, К 9), ранее отрывками в «Красной панораме» (1928, Ks 38) и «Учительской газете» (1928, № 9) под названием «Рождение легенды». Вошел в восьмитомное Собрание сочинений писателя (М.-Л.: Госиздат, 1929–1930). Больше нигде не издавался.

Земля на руках *

Впервые был опубликован в журнале «Красная новь» (1928. № 8). Вошел в восьмитомное Собрание сочинений (М.-Л.: Госиздат, 1929–1930), в прижизненный сборник «Рассказы» (Париж, 1933), неоднократно переиздавался впоследствии.

Волга впадает в Каспийское море *

Впервые роман вышел в издательстве «Недра» в 1930 году. Его появление в разгар скандала вокруг повести «Красное дерево», которое в переработанном виде вошло в роман, – вызвало еще более яростные и несправедливые нападки со стороны критиков. После скандала роман в России больше не переиздавался вплоть до 1988 г. (Минск: Мастацкая литература), тогда как успевшая попасть за границу до начала травли рукопись романа неоднократно издавалась и была переведена на другие языки без купюр, искажений и сокращений. В России полная версия восстановленной после купюр (более 50 страниц) рукописи была издана лишь в 1989 году в сборнике «Повесть непогашенной луны».

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector