Nmexpertiza.ru

НМ Экспертиза
2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Ушла меня оставила под откос

Ушла меня оставила под откос

Твой глупый недуг, что предан тебе без лести, трижды отрекся сам от себя, потом перерос, и я теперь спокойной выгляжу в этом контексте – сериалы о большой и несчастной любви, Чулпан Хаматова – брюнетка, откос. По-прежнему пахнет черемухой и красотой в сосуде, напоминая о том, что я для тебя никто, за опасные связи дают молоко, мы уже не люди, мы – обложка с изнанки, забытое в тире лото. Мы не ездим в метро, потому что там можно встретиться взглядом, опять уткнуться в газету, решать кроссворд, вспоминая песню о рыжем и конопатом, что сидел с лопатой на горке, собою горд. А тебе же хочется что-то оставить миру – тьму низких истин, самых отборных злоб, и шкаф платяной купить, и к нему квартиру, и ведьму с бантиком, баню, клопа, и клоп послужит здесь оправданием, точкой точной, о самой большой и несчастной любви говорить с тобой, а в шесть часов отпускать, собирать к всенощной жетон на метро и бабочек на убой. Вагон голубой причалит однажды странно, а в третьей редакции я должна говорить не так – почему ты мне не даришь гвоздики к седьмому. Простите, панна, сценариста уволили, новый – совсем тюфяк, вставляет рекламу средств для мытья посуды, и мы не встречаемся взглядами уже не только в метро, роем особые норы, берем беспроцентные ссуды, а он нажимает кнопочки и режет нам текст хитро. А я для тебя все равно никто, даже если мы сможем встретить чей-нибудь день рождения вместе, за два часа до начала конца нужно всё для себя отметить, и тебя приветить, и воду не пить с лица. А ты говоришь, что тихую музыку будем любить мы вместе, и ты ко мне как к невесте, и это пока легко, и банку паучью выбросить, и яблоки стынут в тесте, а ты всё тоскуешь искренне за черной вдовой Клико. Они говорят, что трогаем мы видом своим наивным глубинные струны сущности (учебный макет готов), а после выходим к морю мы и к самым глубинным винным, и все понимают главное без элементарных слов. А наш сценарист украдкой смахнет слезу – столько смеха ему выпадает на долю, что и сказать кому – никто не поверит, в сердце моем прореха, всё остальное лечится на дому. А если бы ты меня оставила в чистом поле, глупая деточка, просто ушла гулять, встретят другие, и что они, хуже что ли, выбросим буквы, оставим продольно «ять», мне от тебя ничего не нужно, и буквы твои глухие, или же звонкие, твердые (мягкость здесь – это излишество, тайный избыток), Лие строят темницу, подарочный город-весь. Я открываю коробку, конструктор «Лего» нравился мне еще с детских твоих времен, что нам теперь от подобных количеств снега не убежать, написал в примечанье он. Всё выполняемо, честно и восполнимо, слушайся старших, пространство мети метлой, и города проносятся светом мимо, нас без посадки отводят за аналой, как ты там спишь и видишь мои секреты, маленькие одомашненные грехи, как же он смотрит, а мы тут и не одеты, разве так можно? Девочка, нет ни зги. Как ты протянешь руку и словишь морок, дым без отчаянья в сердце и без стыда, и говоришь – это то, что нам нужно в сорок, просто прощение, снова ведь не туда, снова промазали стрелки часов невинно, нужно накраситься, выбросить старый хлам, я воспитала всё же в себе павлина, свежий павлин – это истинно твердый храм. Ты мне давно родной, до рождения даже, и потому нам бессмысленно рвать цветы, что-то доказывать – время становится глаже, время становится и растворяешься ты. Пена морская пол заливает кровью, хочется выпить море и сжечь мосты, я приношу тебе бургеры к изголовью, мы не сдаем хвосты, мы не так просты, мы предательски сложность свою тревожим, чтобы писать о бургерах и тоске, всюду цветущая сложность, мы это можем, несколько слов о вечности на песке. Ты мне давно родной, потому ты тоже пишешь о раненых птицах, бревне в реке, всё это правда, и потому не похоже. Где мое сердце, в правой? В другой руке. Не угадали опять, по второму кругу, но варианты всё же наперечет, нужно теперь перестать помогать друг другу, всё не меняется и по усам течет. Я там была, я писала им письма тоже о невозможности выжить без их тепла, но выходило опять не совсем похоже, и потому я возможно и не была. Даже скорей всего так оно и было, перепроверить теперь нет особых сил, сердцу не нужно всё то, что прежде мило, то, что ты в сердце тайно от них носил, просто теперь бросаешь на перекрестке вместе с окурком – здесь не штрафуют нас, мы рождены, чтоб Кафку, умны и хлестки, и не ищи тротуар для отвода глаз.

Все права защищены, произведение охраняется Законом Украины „Об авторском праве и смежных правах”

Судьба Кононова пошла под откос, когда его избили из-за жилья

18 июля 2007 1:00

Не стало Михаила Кононова. Ему было всего 67 лет. Говорят, что дорогие лекарства подоспели слишком поздно, а у самого актера не было средств на их покупку. Последний раз он мелькнул на телеэкранах несколько недель назад в «Пусть говорят» Андрея Малахова. На фоне нынешних сытых звезд Кононов смотрелся человеком с другой планеты.

Трогательный писарь Алексей из «Начальника Чукотки», обаятельный Нестор Петрович из «Большой перемены». Он был, пожалуй, одним из лучших трагикомических актеров в советском кино и уж точно одним из самых любимых. Не обласканный наградами на родине (народным артистом России Кононов стал лишь в 2000 году), он гордился, что в Голливуде его считают эталоном советского артиста. А вот в сегодняшнем кино ему достойных ролей не нашлось, и он предпочел жизнь деревенского отшельника мельканию в дешевых сериалах.

В последние дни актер предчувствовал свою смерть

Одно время мы жили по соседству с Михаилом Кононовым, чуть ли не в одном доме на улице Академика Королева. Смотрю: знакомое лицо стоит в общей очереди в магазине. Скромный, неприметный, лишь исподлобья смотрят внимательные глаза с прищуром. Артист, он не только на сцене артист и даже в соседе по очереди невольно усматривает своего зрителя. И заодно как бы проверяет: «Ну что, признали школьного учителя Нестора Петровича?» Хотя, как говорят близкие люди Михаила Кононова, он сам довольно скептически относился именно к этому фильму, который принес ему бешеную популярность.

Он вообще очень избирательно принимал предложения режиссеров, внимательно читал сценарий. Долго не соглашался сниматься в «Большой перемене», ему почему-то не нравился сценарий. Тем более в его актерском багаже уже были «Андрей Рублев» Андрея Тарковского, «До свидания, мальчики» Михаила Калика, «В огне брода нет» Глеба Панфилова. И тем не менее на улице его узнавали в основном благодаря строгому, но справедливому, мудрому и романтичному учителю истории Нестору Петровичу.

Потом Михаил Кононов куда-то уехал из нашего района. От соседей я случайно узнала, что он попал в неприятную историю, связанную с продажей квартиры. На актера напали, жестоко избили, он долго лежал в больнице. После этого, как говорят очевидцы, на себя стал непохож. Обострились старые болезни, стали отниматься ноги. И здоровье так и не удалось восстановить.

Он хотел жить за городом, как он выражался, в собственной усадьбе. И эта «усадьба» у него наконец появилась. «Тут я кум королю, — с гордостью рассказывал о своем загородном «поместье» Кононов. — У меня дом, с любовью выстроенный, все сделано по уму».

Но загородная жизнь началась слишком поздно, когда у актера уже не было сил и здоровья. Пришлось все продать и вернуться в город.

В мае Михаил Кононов приехал на кинофестиваль в подмосковную Рузу, где проходил вечер памяти Андрея Тарковского. Выступил перед зрителями и сказал очень странные слова, дескать, Тарковский и Анатолий Солоницин, который был чуть ли не лучшим другом Кононова, ушли так рано ради того, чтобы зрители могли смотреть настоящее кино. То есть погибали, сжигая себя в искусстве.

— А когда я последний раз разговаривала с Михаилом Ивановичем, это было в июне, — рассказала директор кинопрограмм фестиваля Инна Васильева, — он все время меня подгонял. Торопил со встречей, с обсуждением сценария. Как будто бы предчувствовал, что эта встреча будет последней.

Анастасия ПЛЕШАКОВА

ПРАВДА ЖИЗНИ

Настоящий «начальник Чукотки» погиб в ГУЛАГе

В этом доме на окраине Анадыря проживал настоящий «начальник Чукотки», образ которого стал звездной ролью Михаила Кононова. Сценаристы нашли в архивах реальную историю о том, как в 20-х годах комиссар Алексей Бычков прибыл на Чукотку и первым делом обложил пошлиной американских бизнесменов, приезжавших сюда закупать пушнину. Как и в фильме, настоящему Бычкову пришлось удирать от белых на Аляску с большой суммой денег. Он действительно переправился через Берингов пролив и добрался до Калифорнии, чтобы оттуда поплыть в Ленинград.

Читать еще:  Типовые альбомы по укреплению откосов

Правда, жизнь настоящего «начальника Чукотки» оставила его без хеппи-энда. Отдав деньги ЧК, комиссар Бычков в 30-х годах попал в ГУЛАГ как враг народа. И более о его судьбе ничего не известно.

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Врачи не узнали актера

О том, что они спасали Кононова, стало известно лишь после смерти пациента

В московскую больницу № 20 Михаила Ивановича привезли на «Скорой» в конце июня. После обследования Кононову поставили диагноз «правосторонняя пневмония» и поместили в обычную палату отделения терапии.

— Состояние у него было тяжелым, — рассказывают в клинике. — Возраст сказывался, и вообще он был очень слаб — инвалид II группы, тромбофлебит, перенес инфаркт.

Больше двух недель доктора делали все, чтобы помочь Михаилу Ивановичу, но их усилия оказались тщетны. Внезапно наступило ухудшение. На фоне пневмонии развились сердечная недостаточность и тромбоэмболия. Актера срочно перевели в кардиореанимацию. Его спасали почти сутки. Однако Михаил Иванович, похоже, уже не в силах был бороться. В понедельник его сердце перестало биться.

Кстати, по словам медиков, о том, что их пациентом был известный актер, они узнали лишь после его смерти.

— Он никому не говорил, кто он, — вспоминают в больнице. — А тяжелые болезни так его изменили, что и не узнать было.

ИЗ ДОСЬЕ «КП»

Однажды он расплакался на кинопробах

Настолько актера ужаснул предложенный ему сценарий

Михаил Кононов родился 25 апреля 1940 года в Москве. Еще в школе начал играть в самодеятельности вместе с Андреем Смирновым, известным впоследствии кинорежиссером («Белорусский вокзал»).

Окончил Театральное училище имени Щепкина и был принят в Малый театр. Но с театральными подмостками роман у молодого тогда актера не сложился, и через пять лет он навсегда покинул сцену, чтобы сниматься только в кино.

На его счету свыше 50 ролей. Дебютировал он на экране в мелодраме Ивана Пырьева «Наш общий друг» в 1961 году. Но славу ему принес писарь Алексей из «Начальника Чукотки». Сам актер недолюбливал и эту картину, и своего Нестора Петровича из «Большой перемены». И считал своим любимым фильмом «Андрея Рублева» Тарковского, хотя в нем Кононов появляется лишь эпизодически — в роли Фомы.

В 1992 году Михаил Иванович снялся в драме Андрея Михалкова-Кончаловского «Ближний круг», блестяще сыграв «сталинского сокола» маршала Климента Ворошилова. После чего всякий раз отвечал отказом на все предложения, хотя деньги, по его словам, предлагали немалые.

— Я читаю сценарии и отшатываюсь: это что-то из области «ужастиков»! Настолько все непрофессионально и нелепо, что я не имею права позволить себе сниматься в такой дури. Во имя своих друзей, которых уже нет в живых. На одной кинопробе я даже разрыдался. Все подумали, что я рыдал, «входя в образ», а я рыдал от ужаса сегодняшнего кинематографа, сегодняшнего телевидения, — объяснял свое нежелание сниматься Кононов.

Лишь в 2006 году он сделал исключение и в последний раз снялся в кино, в сериале Глеба Панфилова по книге Александра Солженицына «В круге первом».

В последние годы он жил вместе с женой Наташей (они были женаты 38 лет) в подмосковной деревне Бутырки.

Анатолий МАКСИМОВ

Пять самых известных фильмов

«Гостья из будущего»

«На войне как на войне»

«В огне брода нет»

ПОСЛЕДНЯЯ СЪЕМКА

Незадолго до смерти актера Михалков пообещал ему роль

Программе Первого канала «Пусть говорят» Михаил Иванович дал свое последнее интервью

Пару недель назад Михаил Кононов снялся в программе Андрея Малахова «Пусть говорят».

Актера пригласили на передачу в качестве героя темы «Забытые звезды».

— Михаил Иванович произвел на нас самое светлое впечатление. Кононов был искренним, честным человеком, — вспоминает Андрей Малахов. — Он был одним из тех великих людей, которые ушли из кино, но сумели найти себя в другом. Все мы были тронуты до глубины души, когда Михаил Иванович со счастливым выражением лица рассказывал про свой любимый огород на даче.

Мол, ребята, у меня в этом году хороший урожай капусты, засолю ее — приезжайте ко мне в гости на угощение. Всех пригласил.

В том числе Никиту Сергеевича Михалкова, который тоже был в студии. Михалков тогда сказал Кононову, мол, таких актеров, как он, надо снимать. И пообещал обязательно пригласить Михаила Ивановича в свой фильм, пусть даже сыграть в эпизоде.

Мария РЕМИЗОВА

ДОСЛОВНО

Актриса Инна ЧУРИКОВА:

То, что Миша умирал в нищете, никого не волновало

Мы позвонили Инне Михайловне, его другу и партнерше по фильмам

— Ушла светлая, прекрасная душа, актер небесного свойства. Совершенно не похожий ни на кого. — У Инны Чуриковой дрожит голос. — У нас было замечательное партнерство в фильмах Глеба Панфилова «В огне брода нет», «Начало».

Когда он снимался в фильме «В круге первом», это была помощь актеру, о котором почему-то режиссеры совершенно забыли. Но помощь временная, хотя это была настоящая актерская работа. И Александр Исаевич Солженицын, и Наталья Дмитриевна очень хвалили его работу. Такие глубокие струны она затрагивала. Мы с Глебом Анатольевичем еще удивлялись, почему Миша ушел из киножизни. И не могли этого понять.

— В кино герои Кононова — простодушные, открытые люди. А в жизни каким он был?

— Бесхитростный и доверчивый, как ребенок. Но при этом умный и достаточно закрытый. Он общался только с теми, кого уважал. Говорил всегда прямо — кто талантлив, кто нет. И эта черта не всем нравилась. Миша был неудобным человеком.

Правда, в последнее время мы с ним почти не общались. Он жил за городом, поменял свою московскую квартиру на деревенский дом. Я его спрашивала, зачем он это сделал, и уговаривала не продавать квартиру в Москве. Но он поступил по-своему, видимо, хотел быть ближе к земле. Говорил, что надо вести «натуральный образ жизни». А потом жалел и мечтал хотя бы о коммуналке.

. Я помню, как мы с ним только начали сниматься, приехали на «Ленфильм», где Глеб Панфилов пробовал актеров на фильм «В огне брода нет». И долго ждали решения худсовета, нервничали, ходили дворами. И когда нас обоих утвердили, мы уже были как родные люди.

— Возможно, то, что Кононов выпивал, мешало работе?

— Во всяком случае, не помогало. Но такое часто случается с актерами из-за невостребованности. По-моему, в последнее время он вообще от спиртного отказался. У него уже болело сердце.

— Тогда почему его не снимали?

— Спросили бы раньше у режиссеров, почему Миша Кононов не снимается. Человек умирает, и тогда все начинают о нем вспоминать, задавать вопросы. У меня такое любопытство вызывает даже не досаду. Оно подчеркивает наше равнодушие. Вот и с Мишей так случилось. Прошел минутный шум его популярности, и то, что он умер в нищете, уже никого не интересует.

Лучшие роли Михаила Кононова

Читайте также

Возрастная категория сайта 18 +

Сетевое издание (сайт) зарегистрировано Роскомнадзором, свидетельство Эл № ФС77-80505 от 15 марта 2021 г. Главный редактор — Сунгоркин Владимир Николаевич. Шеф-редактор сайта — Носова Олеся Вячеславовна.

Сообщения и комментарии читателей сайта размещаются без предварительного редактирования. Редакция оставляет за собой право удалить их с сайта или отредактировать, если указанные сообщения и комментарии являются злоупотреблением свободой массовой информации или нарушением иных требований закона.

127015, Москва, Новодмитровская д. 2Б, Тел. +7 (495) 777-02-82.

Крепче брони

—> Их скромный домик на тихой россошанской улочке с табличкой «Здесь живёт участник ВОВ» мог бы стать вселенской школой выживания и стойкости для слабых душой и телом.

Если б только пришедшие сюда за уроками мужества сумели вместить в себя ту меру страданий и болей, которую вынесли супруги Василий и Анастасия Драган на своих то огненных, то промозглых вёрстах войны.

А я, глядя на эту хлопотливо-нежную друг к другу пару и уже зная со слов председателя ветеранской организации Александра Романенко, через какое адское горнило прошли они, чтобы встретить Победу и своё обоюдное счастье, невольно восхищаюсь крепостью их духа и плоти, которые оказались крепче брони немецких танков и свинцовых плетей гитлеровских полицаев.

Окончив в 1938-м семь классов школы № 24, 15-летний Василий Драган стал токарем в паровозном депо. В октябре 41-го он мобилизован в действующую армию.

Точить металл жизни Василий научился в депо. А бить метко бронированное немецкое зверьё, отлитое из самой крепкой крупповской стали, 56 россошанских призывников учились в школе бронебойщиков в Пугачёвске под Саратовом. В августе 42-го ими, необстрелянными, фронт прикрыл танкоопасное Вяземское направление. Здесь и принял командир отделения бронебойщиков Василий Драган свой первый бой, ставший для него последним.

Да только ли количеством боёв и километрами фронтовых дорог меряется солдатское мужество? Есть ему и другая мера – тяжесть раскалённого железа, вогнанного немецким миномётчиком в тело солдата, успевшего поджечь два танка на пороге Вязьмы. Третий танк убежал из-под прицела Василия, прикрываясь дымом полыхающих машин.

Читать еще:  Рытье траншеи без откосов

…Взрыва немецкой мины бронебойщик Драган, занятый боем, не услышал. И понять не успел, пока его могучее тело тащил на себе из ада разрывов его второй номер Вася Дягилев, что не будет уже у него впереди боёв. И в Берлин он не попадёт: его, изувеченного, военные хирурги 13 месяцев будут штопать, каждый раз вынимая горсти осколков, в госпиталях Калуги, Москвы, Горького, Омска, Томска… Но он успеет запомнить пьяняще пахнущий жизнью куст сирени, под которым оставил его напарник, успевший прокричать: «Прости, командир: я – в бой…» И запомнит подбадривающий голос командира роты старлея Шевчука, отыскавшего его под сиренью: «Ну, Вася, молодец – два танка сжёг! Жаль, что третий ушёл. К высокой награде тебя представлю!» Под зовущий сиреневый запах и ушло сознание из слабеющего тела бронебойщика.

– Очнулся в полевом госпитале в Калуге, – вспоминает Василий Петрович. – Прошу сестричку: «Поправь мне правую ногу – неудобно ей…» А та сквозь слёзы отвечает: «Нету у тебя, солдатик, ноги».

Вместе с ногой оставила под Вязьмой та немецкая мина и половину правого бока солдата из Россоши. «Весь я теперь из запчастей собранный, – горько улыбается Василий Петрович. – Ноги нет, позвоночник покалечен, рука перебита… Думалось тогда не о наградах – выжить бы».

Выживая в госпиталях, не ведал солдат, что в это время в его родной Россоши, оккупированной гитлеровцами, полицаи-бендеровцы терзают плёткой со свинцовыми наконечниками двадцатилетнюю девушку – партизанскую связную Настю Галкину, выданную фашистам мужем её сестры. Ту Настеньку, о которой Василий Петрович говорит мне с нежною дрожью в голосе: «Меня два раза уже парализовало, а я всё живу ради этого солнышка и благодаря ей».

– При моём рождении батюшка в церкви заглянул в святцы и нарёк меня Анастасией. Но папе не понравилось это имя, и он стал звать меня Надей. Так и осталась я Надеждой для всех, – рассказывает супруга Василия Драгана.

Анастасия-Надежда имя оправдала сполна. Окончив в Подгоренском Белогорье восемь классов, поехала в Донецкое Сталино и поступила в горный техникум. Училась на техника по ремонту шахтного оборудования с таким вкусом, что сделалась сталинским стипендиатом. С дипломом техника направили на Рудченковский рудоремонтный завод, поступила заочно в Донецкий горный институт. С началом войны завод стал выпускать зажигательные бомбы, и Надежде поручили возглавить ОТК. Одновременно училась на курсах фельдшеров и санинструкторов. С захватом немцами Мариуполя завод спешно эвакуировали. После отправки последнего эшелона стервятники стали бомбить завод. Одна из бомб попала в бомбоубежище с людьми, и Надежда вместе с сандружинницами, погрузив раненых на полуторки, покинула город.

«Отступая, – вспоминает, – прибились к какой-то воинской части». На переправе через Северский Донец фашисты разбомбили колонну. Ранеными забили все школьные классы в селе Петровском. Здесь Надежду нашёл секретарь Донецкого РК ВКП(б): «Возвращайтесь домой – вы нужны в тылу немцев, вас найдут».

Тремя группами по шесть человек через немецкие посты комсомольцы просочились в город. Надежду нашла заводская сверловщица Саша Шабанова, поселила в своей квартире. От неё стала получать задания: наблюдать, считать, запоминать. «Я, – улыбается Надежда Яковлевна, – как шнырик была – маленькая, шустрая, везде могла пройти. Сообщаю Шуре: «На завод въехало полсотни крытых машин». А ночью наши самолёты «зажигалками» завод забросали. Однажды Шура говорит: «Отнесёшь обед «папе» в депо. Зовут его Сергей Пантелеевич, он там паровоз ремонтирует, сам к тебе подойдёт». Одеваюсь невзрачно, узелок беру, иду на станцию Рудченково. Вышел «папа» – немец слева, немец справа от него с автоматами. Обнялись, поцеловались мы с ним, узелок ему передаю. Охранник его выхватил, хлеб на кусочки покрошил, в борще ложкой деревянной тщательно мешает. А в полой ручке ложки – записка для «папы». Всё обошлось, а через два дня узнаём: эшелон с немцами, который вёл «папа», под откос свалился…

– 15 декабря 1942-го меня отыскал наш руководитель Афанасий Фролович: «Ты из воронежских краёв? Домой хочешь пойти?» Назвал пароли и адреса в Ворошиловграде, Марковке, Барановке, Чертково, Подгорном, куда я должна передать шифровки. Сшили мне сапожки-«бурки», за отвороты которых спрятали записки с рядами цифр. Шла 15 дней по оккупированной территории заснеженными полевыми дорогами, вдоль которых разбитые машины да трупы. Так было голодно, что я вынуждена была подбирать и обсасывала косточки черешни, разбросанные кем-то по дороге». По адресу в Барановке женщина с шестью детишками жила – ей записку передала. В Чертково пришла вся мокрая от дождя, а там бой идёт. Записку передала женщине у которой муж – полицай, а четыре дочери связистками на фронте сражаются. Нельзя тут было оставаться, ушла я под вечернюю метель в морозное поле. Там наткнулась на скирды соломы, откопала нору и спряталась в ней. Всю ночь протряслась от холода, боясь потерять записки и студенческое фото в сумке. Утром вылезла из «норы», а от соседней скирды четверо мужчин ко мне направляются: «О, яка тут дивчинка ночуе!» Оказались советскими военнопленными, бежавшими из лагеря в Россоши. Показала я им направление на Кантемировку, а сама в Россошь направилась, там у сестры переночевала. А утром в Подгорное поспешила. На станции, кишащей немцами, нашла нужного мне железнодорожника, передала записку и в Россошь к сестре вернулась. Переночевала, а наутро узнали, что у станции Подгорное эшелоны с немчурой взорвал кто-то. И тут муж сестры прицепился ко мне: «Ты зачем это в Подгорное ходила?» Потом шепнул знакомому полицаю: «Ты проверь – партизанка она». Кинули меня в подвал, пришёл немецкий офицер с переводчиком из бендеровцев, стали допрашивать. «Да не партизанка я, – говорю, – у сестры тут живу». «Врёшь!», – злобится переводчик и требует приметы сестры указать. Назвала я приметы вплоть до родинок. А полицай офицеру: «Может, она по-другому заговорит?» Швырнул меня на кушетку, одежду сорвал – и ну лупить плетью. Чувствую: тело от костей отстаёт, я и сознание потеряла. Немцы привели сестру, приметы проверили. Тут прибежала сестра зятя нашего, меня выдавшего, Саша Тонконогова, плачет: «Расписку даю, шо цэ наша дивчинка… Шо ж ты, Васыль, сказывся – мовчишь, шо она наша?!» Написали расписку, одели меня, под руки из подвала выводят. А немецкий офицер вслед: «Брат сестру предаёт – как это можно?» Уложили меня на санки лицом вниз, домой к сестре привезли. Там врач-итальянец был на постое. Обработал раны мои мазью, перевязал, глюкозы дал и две баночки мази. Дней через десять начала я подниматься.

15 января 43-го бой за Россошь разгорелся. Прибежала соседская девчонка Лиза: «Надька, танки наши идут – айда встречать!» Выбежали на улицу, видим: один танк к вокзалу проскочил, а другой горит и стволом в хату Шинкарёвых въехал. Два танкиста выбрались из него и к ярам побежали. Немцы в чёрной форме эсэсовцев по ногам им строчат. Подбежали к ним, раненым, один кинжал выхватил, языки танкистам отрезает, а другой фотографирует и гогочет.

Дома у сестры – наш раненый офицер, крови много потерял. Я свою ему дала – санинструктор я всё же. Он потом распорядился взять меня в госпиталь № 1246. А затем работала в эвакогоспитале № 281. После откомандировали меня в паровозное депо Россошь. Там 43 года бухгалтером-кассиром я и прослужила.

– С Васей как познакомились? Возвращалась я из военкомата с похоронкой на моего жениха-лётчика Федю Давыдова. Мы ещё до войны мечтали с ним пожениться… Умер Федя от ран в московском госпитале. Иду, рыдаю по нём. У переулка Кузнечного встречает меня Василий на протезе и с палочкой. Он, оказывается, от девушки своей тоже с горем тяжким возвращался – не захотела она быть с инвалидом. Спрашивает у меня Вася: «Так, может, мы подружимся, девушка?» Отвечаю: «Боль вот отойдёт, может, и подружимся…» Он, оказывается, работал в нашем депо сапожником. Стали с ним на работу вместе ходить – так и привыкли друг к другу. А 15 декабря 43-го привёл он меня к своим родителям и объявил: «Мам, это моя жена!»

С тех пор трудное счастье семьи Драган приросло сыном Сергеем, ставшим машинистом, и дочкой Людой. И продолжилось четырьмя внуками и восемью правнуками. И серебро орденов-медалей у них одинаковое – по ордену Отечественной войны на груди у каждого. Только орден Анастасию-Надежду отыскал после войны. «Военкомат искал Галкину, а я давно Драган», – улыбается Надежда Яковлевна. И благодарит начальника дороги Анатолия Володько: «Вася два года был без движения – спасибо Анатолий Иванович поддержал помощью». Не забывает ветеранов родная магистраль.

Напоминанием о войне висят в их комнате две поблекшие фотографии Василия и Надежды. Её – помятая, но аккуратно разглаженная. Та самая, которую она боялась потерять вместе с шифровкой в метельную ночь военного лихолетья в грохочущем тылу у немцев.

Встречи

19 августа 2010 года не стало Эфраима Севелы. С Эфраимом Севелой и его женой Зоей Осиповой мы познакомились лет десять назад, когда, заручившись согласием на интервью, пришли к ним на улицу Черняховского. И подружились. Они бывали у нас, мы — у них. Позже, когда Эфраим заболел и вместе с Зоей спускался во двор погулять, частенько приходили и мы, благо наши дома по соседству. Присаживались рядом на облюбованной скамейке. И Эфраим рассказывал о жизни, о пережитом.

Читать еще:  Откосы покрываются плесень что делать

Встреча первая: воспоминания детства
– СССР оказался не готовым к войне, зато я был готов, — сказал он шутливо. — И выжил. У меня были крепкие кулаки, натренированные родителями-спортсменами.
Но не только крепкие кулаки сделают Эфраима лидером таких же, как он, беспризорных мальчишек военной поры, хотя поначалу сгодились и кулаки.
– Во время эвакуации из Бобруйска, где мы жили, взрывная волна от бомбы, разорвавшейся неподалеку от мчавшегося на Восток поезда, «смахнула» меня под откос с открытой железнодорожной платформы. Швырнула меня, двенадцатилетнего подростка, в самостоятельную жизнь, суровую и беспощадную. Оставила один на один со своей судьбой.
И он пойдет дорогой, которую выберет сам. Сбежит из детдома, ремесленного училища, с военного завода, уйдет в никуда из совхоза под Новосибирском. И осядет на полустанке, где-то между Уралом и Сибирью. Здесь никто не принуждал его жить по чужим законам, ни к чему не обязывал. Он был свободен. И это возникшее у него, еще подростка, стремление к личной свободе станет доминантой всей его жизни.
Бездомные мальчишки, намаявшись в поисках хлеба насущного, собирались в полуразрушенном сарае, служившем им пристанищем, и, затаив дыхание, слушали рассказы Эфраима. Он сочинял их сам. Так еще в детстве в Эфраиме родился талантливый рассказчик, способный увлечь слушателей.
Бродяжничая, он исколесил на товарняках весь Урал, пол-Сибири, спал в товарных порожняках, на полу в вокзальных закутках, а в теплую погоду — и под случайным кустом. У него был звонкий мальчишеский дискант, и он пел «жалостливые» песни на вокзалах, в железнодорожных вагонах с беженцами, солдатами. В благодарность перепадали монетки, хлеб, вареная картошка, огурцы.
Осенью 43-го среди его слушателей оказался командир направлявшейся на фронт бригады. Песня беспризорного мальчишки вышибла слезу, да и сам певец, видимо, приглянулся. И Эфраиму приглянулся полковник. И он ушел вместе с бригадой на фронт. «Сын полка», он прошел вместе с ней весь ее боевой путь до Нойбранденбурга, заслужил медаль «За отвагу».
Встреча вторая: в эмиграции
Способность рассказчика ярко проявится у Эфраима Севелы и годы спустя, когда он, преуспевающий киносценарист, будет лишен советского гражданства (заодно и медали «За отвагу»), выдворен из страны и временно окажется в Париже.
– Много времени спустя, уже вырвавшись из СССР, я мучительно докапывался до истинных причин, побудивших меня сломать прежнюю, хорошо налаженную жизнь во имя туманного и неясного будущего. И понял, что моими поступками двигало стремление начать новую, нравственно более чистую жизнь. Для этого следовало окончательно порвать с советской властью и страной, которая задыхалась под ее безжалостной пятой. Обязанность подчиняться «руководящей и направляющей» КПСС лишала меня свободы творчества. Иного выхода не находил, как бежать из страны, погрязшей во лжи и демагогии. К тому же мне все чаще стали напоминать, что я — еврей. Я стремился в Израиль, в свою страну, для которой еще не сделал ничего хорошего.
11 февраля 1971 года Эфраим принял участие в «забастовке 24-х» в помещении приемной председателя Президиума Верховного Совета СССР, добившейся — впервые в СССР! — права на свободную эмиграцию советских евреев в Израиль.
Воздушная дорога пролегала тогда через Париж. В аэропорту имени де Голля Эфраима с женой и дочкой встретил барон Эдмонд Ротшильд. Они подружились. Эдмонд мог без устали слушать рассказы Севелы. Это он, барон Ротшильд, заставил Эфраима записать их.
Так родилась первая книжка Севелы «Легенды Инвалидной улицы», в которой автор рассказал о городе своего детства и его обитателях.
Так родился писатель Эфраим Севела.
Первой по просьбе Ротшильда рукопись прочитает Ида Шагал, дочь Марка Шагала. «Вы не знаете, что написали! — скажет она Эфраиму. — Вы последний еврейский классик на земле!» А сам Марк Шагал рукопись читал всю ночь и наутро вышел с красными глазами. «Молодой человек, — скажет он Севеле, пригласив его к себе, — я вам завидую: эта книга будет самым лучшим витамином для евреев, чтобы они не стыдились называться евреями».
Позже критик, анализируя творчество Севелы, напишет: «Эфраим Севела, писатель небольшого народа, разговаривает со своим читателем с той требовательностью, суровостью и любовью, которые может позволить себе только писатель большого народа».
«Легенды Инвалидной улицы» в том же году издадут в Америке, затем в Англии, Германии, Японии и лишь три года спустя — в Израиле, на иврите и русском. Став бестселлером после публикации крупнейшим издательством США Doublеday, «Легенды» принесут автору мировую известность и признание. Но лишь в начале 90-х книга наконец-то появится в России: произведения авторов, выдворенных из страны и лишенных ее гражданства, в СССР не печатались.
– Я прожил в Париже почти полгода. «Куда ты рвешься? Оставайся, поживи здесь», — уговаривал меня Ротшильд. Но я хотел своими глазами увидеть Эрец Исраэль.
Встреча третья: на Святой земле
Резервистом ЦАХАЛа Севела участвовал в войне Судного дня. За полгода объездил в Америке более трехсот городов и городишек, где живут евреи, на митингах и собраниях «долларовых доноров» рассказывал об Израиле, в одиночку победившем в войне и нуждавшемся в материальной помощи. Собрал для Израиля огромную сумму.
Ему плодотворно работалось на Святой земле. «Остановите самолет, я слезу», «Моня Цацкес — знаменосец», «Мужской разговор в русской бане», «Почему нет рая на земле?», сборник рассказов «Попугай, говорящий на идиш», киноповесть «Мама» — все эти замечательные произведения написаны в Израиле.
Но жилось ему там трудно. Его книги подолгу не издавались. К любимому кинематографу и близко не подпускали — ниша оказалась прочно занятой коренными израильтянами и олим, приехавшими ранее. Попытался организовать израильскую киностудию — не разрешили. Все чаще давали понять, что он, «русский еврей», еврей «второго сорта» и обязан следовать предначертанной ему дорогой. И это несвобода погнала его из страны. Он уехал в Америку. Скажем так: Севела и Израиль друг друга не поняли. Севела и Израиль, который он нежно любил со всеми его недостатками, друг друга не приняли.
Встреча четвертая: человек мира
В Нью-Йорке на Брайтон-Бич, где поселился Севела, ему жилось вольготно и работалось плодотворно. Здесь родились его «Тойота Королла», роман «Зуб мудрости», повесть «Все не как у людей». Но и в Америке он подолгу не задерживался. Казалось, пьет и никак не может утолить жажду свободы.
Не обремененный никем и ничем, он объездил полмира, нигде не задерживаясь подолгу. Он много писал, его книги издавались и переиздавались на разных языках мира. Но он мечтал о кино, умел его делать. Чужаку пробиться на киностудию какой-либо европейской страны — и не мечтать! И Севела становится одним из спонсоров, продюсером, сценаристом и режиссером фильма «Колыбельная», снятого в Польше. Он покажет этот фильм в Америке, и газета «Чикаго Сан Таймс» назовет его самым сильным фильмом о Холокосте европейского еврейства в годы Второй мировой войны.
Встреча пятая: возвращение
– 18 лет эмиграции, скитаний по белому свету, и в 1991-м я получил приглашение Союза кинематографистов СССР посетить страну.
Кто-то из встречавших меня в Шереметьеве спросил: «Ты к нам надолго?» Я неосторожно пошутил: «До полного обвала». И зазвучала по радио классическая музыка. И на телеэкранах затанцевали «белые лебеди». И по улицам Москвы поползли танки Кантемировской дивизии. Россия встала на дыбы.
Севеле восстановили российское гражданство. По собственным сценариям один за другим он снял фильмы «Попугай, говорящий на идиш», «Ноктюрн Шопена», «Благотворительный бал», «Ноев ковчег», «Господи, кто я?». По предложению Госкино он проехал с фильмом «Колыбельная», собирая переполненные залы, по всем крупным российским городам, побывал в Тбилиси, Одессе, Кишиневе, Вильнюсе, Риге, Минске. Огромными тиражами издавались его книги. Наладилась и семейная жизнь.
– Знаю, читатель любит мои книги, их по-прежнему издают. А фильмы? — и добавил с грустью: — Разве что по военным праздникам покажут по ТВ «Годен к нестроевой», снятый по моему сценарию еще в 1968 году.
О моих книгах, фильмах и сегодня пишут за границей. В Польше известный критик Анджей Янковски издал книгу «Проза Эфраима Севелы». А для российских СМИ я словно и не существую. Хоть бы выругали разок! В родной стране — чужой.
Эфраим Севела — прозаик, кинодраматург и режиссер, оставил в наследство людям 15 блестящих повестей и романов, выдержавших 280 изданий на различных языках; 13 кинофильмов, три из которых — «Колыбельная», «Ноктюрн Шопена» и «Попугай, говорящий на идиш» — признаны классикой современной кинематографии.
Спасибо тебе, Эфраим, за этот великий дар.
Майя НЕМИРОВСКАЯ,
Владислав ШНИЦЕР

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector